The Fruits of Enlightenment: Reflections on G. I. Smagina’s Book “‘To Cognise Science Historically…’: Russian History of Science in the First Decades of the 20th Century”
Table of contents
Share
QR
Metrics
The Fruits of Enlightenment: Reflections on G. I. Smagina’s Book “‘To Cognise Science Historically…’: Russian History of Science in the First Decades of the 20th Century”
Annotation
PII
S020596060019046-2-1
Publication type
Article
Status
Published
Authors
Alexey Malinov 
Affiliation:
Saint-Petersburg State University
Sociological institute of the RAS - branch of the Federal center of theoretical and applied sociology
Address: Saint-Petersburg, Russia, Saint-Petersburg
Pages
170-177
Abstract

                         

Received
26.03.2022
Date of publication
28.03.2022
Number of purchasers
3
Views
409
Readers community rating
0.0 (0 votes)
Cite Download pdf 100 RUB / 1.0 SU

To download PDF you should sign in

Full text is available to subscribers only
Subscribe right now
Only article and additional services
Whole issue and additional services
All issues and additional services for 2022
1 В «Предъизвещении» к «Истории Российской» В. Н. Татищев, перечисляя виды истории, наряду с «историей натуралис», библейской, гражданской и церковной, указывал на историю наук и ученых, которая повествует «о начале и происхождении разных знаний, училищ, наук и ученых людей, якоже от них изданных книгах и проч., из которой польза всеобщая происходит»1. Уравнивая интеллектуальную историю с историей политической и церковной, просветительская программа предусматривала для нее новую форму порядка, к которому сводилось познание: помимо хронологического изложения событий «история наук и ученых» упорядочивалась согласно строю языка, т. е. алфавитно. Лексиконы и энциклопедии стали новой формой знания, в которой находила отражение интеллектуальная история. Дополнением к ним служила вивлиофика – периодическое издание исторических памятников. Наиболее известна «Древняя российская вивлиофика», издававшаяся Н. И. Новиковым в 1773–1775 и 1782–1791 гг. Летописная традиция изложения событий, следовавшая по годам и правлениям, не подходила для «истории наук и ученых». Для нее Татищев предложил теорию «всемирного умопросвясчения», согласно которой история достижений человеческого духа распадалась на четыре периода, разделяемые тремя событиями: изобретение письменности, учение Иисуса Христа и «обретение тиснения книг». История наук и ученых показывала рост человеческих знаний о мире и развитие нравственных чувств. В середине XVIII в. этот кумулятивный процесс накопления знаний был наречен прогрессом. История наук и ученых, таким образом, раскрывала содержание прогресса в трех формах знания: хроники, словаря и вивлиофики. Однако не стоит считать просветительский проект истории наук и ученых исчерпанным. В 2020 г. в Санкт-Петербурге вышла книга Г. И. Смагиной «“Познать науку исторически…”: российская история науки в первые десятилетия XX века»2, во многом реализующая просветительскую исследовательскую программу. Конечно, может показаться неожиданным встретить в век выдыхающегося постмодернизма просветительский текст. Однако тому есть несколько объяснений. Во-первых, мы все еще живем в ту же эпоху модерна, которой принадлежит и Просвещение. Во-вторых, Галина Ивановна Смагина – известный специалист по истории XVIII в., поэтому, вероятно, просветительские идеи входят в бэкграунд ее научного мировоззрения. Итак, рассматриваемая монография фактически включает в себя три книги: историческое исследование, словарь и сборник документов, раскрывающие предысторию современных историко-научных штудий в России, а именно историко-научные программы начала ХХ в. В книге последовательно рассматривается история академической Комиссии по изданию сборника «Русская наука» (1916), Комиссии по истории знаний (1921) и Института истории науки и техники (1932). Воспроизводится состав комиссий, направление и формы их деятельности, место в структуре Академии наук, их значение в развитии историко-научных исследований, приводится перечень докладов с указанием их публикаций, обзор издательской деятельности комиссий и т. п. Самая большая в книге четвертая глава «“Там был весь цвет интеллигенции…”: участники историко-научных проектов», занимающая полторы сотни страниц, фактически представляет собой словарь, включающий сведения о 371 ученом, принимавшем участие в работе упомянутых комиссий и Института истории науки и техники. Без малого половину книги занимает «Приложение», в котором опубликованы документы комиссий и института из шести архивных хранилищ Москвы, Санкт-Петербурга и Казани (протоколы, планы, доклады, отчеты, записки, письма, рецензии), документы об участии советской делегации на II Международном конгрессе по истории науки и техники в Лондоне в 1931 г. и рукопись П. К. Коковцева «Семитическая филология», предназначавшаяся для сборника «Русская наука». Нет необходимости пересказывать содержание исследовательских глав и приводить перечень опубликованных архивных документов, поскольку они известны из ранее изданных сборников, получивших положительные отклики со стороны специалистов3.
1. Татищев В. Н. История Российская. М.: Тип. Московского университета, 1768. Кн. 1. Ч. 1. С. II.

2. Смагина Г. И. «Познать науку исторически…»: российская история науки в первые десятилетия XX века. СПб.: Росток, 2020.

3. Комиссия по истории знаний. 1921–1932 гг. Из истории организации историконаучных исследований в Академии наук. Сборник документов / Ред.-сост. В. М. Орел, Г. И. Смагина. СПб.: Наука, 2003; В. И. Вернадский и Комиссия по истории знаний (к 150-летию со дня рождения В. И. Вернадского). Сборник статей и документов / Отв. ред. Ю. М. Батурин, ред.-сост. В. М. Орел, Г. И. Смагина. СПб.: Росток, 2013; Судьба проекта «Русская наука». 1916–1920 (к 100-летию создания Комиссии по изданию сборника «Русская наука»): статьи и документы / Отв. ред. Ю. М. Батурин; ред.-сост. В. М. Орел, Г. И. Смагина. СПб.: Наука, 2016.
2 С внешней стороны рецензируемая монография представляет собой републикацию указанных сборников. Однако сведенные вместе, они дают более целостное представление о первых пятнадцати годах становления и институционализации истории науки в России и ставят ряд новых вопросов, хотя и не всегда прямо на них отвечают. Во-первых, книга отчасти (в первую очередь богатством своего содержания) показывает, что такое институциональная история науки и идеология истории науки. Первым в строгом смысле проектом по изучению истории науки в России стала Комиссия по изданию сборника «Русская наука» (1916), которую возглавил А. С. Лаппо-Данилевский. До начала ХХ в. в России шло накопление научных знаний. Еще в 1869 г. Н. Я. Данилевский в известной книге «Россия и Европа» сетовал на то, что достижения славянских ученых невелики, но успехи в области науки и культуры, прежде всего в России, полагал он, – дело ближайшего будущего. Уже следующее поколение, к которому принадлежал Лаппо-Данилевский, смогло подтвердить это предположение. Неслучайно его справедливо считают одним из первых историков науки в России4. XIX в. внес в науку историческое измерение. Н. И. Кареев даже называл XIX в. веком истории. Для позитивизма историзм означал отказ от абсолютных форм знания и признание несовершенства знания, которое частично преодолевается на каждом новом этапе. Знание само исторично, его конфигурация меняется от периода к периоду, и не всегда наука доминировала как форма познания и объяснения мира. История науки стала формироваться между идейными полюсами историзма и прогресса. К началу ХХ столетия история научных организаций в России насчитывала менее двух столетий, а для основной части университетской науки – не более столетия. Обращение Лаппо-Данилевского и его единомышленников к истории науки, как показано в книге, соответствовало общим тенденциям европейской науки того времени. Многочисленные приводимые документы подтверждают известный тезис о том, что история науки неотделима от социальной истории и истории культуры. Начало XX в. в России принято называть Серебряным веком, считая его одним из наиболее ярких периодов расцвета как русской культуры, так и философии. Последовавшие вскоре социальные катаклизмы, казалось бы, потрясли основы самой русской цивилизации, пробудили как творческие, так и разрушительные силы народа.
4. Илизаров С. С. А. С. Лаппо-Данилевский – историк науки // Архив истории науки и техники. М.: Янус-К, 2015. Вып. 5 (14). С. 63–102.
3 «Можно заметить, – пишут современные исследователи, – что для кризисных исторических периодов, которые можно назвать эпохами мировоззренческих революций, эпохами ломки сложившихся типов мышления, характерно возвращение к метафизической поэтичности философии […] Можно предположить, что поэтический характер приобретает мысль в ситуации ломки традиции и обыденности» 5.
5. Лимонченко В. В., Возняк В. С. «Космология духа» Эвальда Ильенкова как свидетельство освободительной работы разума // Философский полилог. Журнал Международного центра изучения русской философии. 2021. № 1. С. 20.
4 На рубеже XIX–XX вв., действительно, можно найти много примеров фантасмагорий и театрального поведения, накликивающих социальные катастрофы. Однако в этот же период складывается история науки и, надо заметить, именно сциентистское мировоззрение, а не поэтические грезы, оказывается наиболее востребованным впоследствии.
5 Второй важный момент, который на богатом фактическом материале освещает монография, – это роль лидера в науке. Конечно, и в науке есть свои Моцарты и Сальери, скромные труженики и оригинальные мыслители, понимающие задачи, стоящие перед наукой, и видящие направления ее развития, добросовестные исследователи и карьеристы. Роль и место лидера в научном коллективе рассматривается в книге на примере трех фигур: А. С. Лаппо-Данилевского, В. И. Вернадского и Н. И. Бухарина. Реконструируя содержание первых историко-научных проектов, Смагина характеризует подход Лаппо-Данилевского как неокантианский, Вернадского – как «научный историзм», а Бухарина – как «идеологию научно-технического общества». К сожалению, идейные и философские установки, которыми руководствовались лидеры историко-научных исследований в России, только обозначены и подробно в монографии не рассматриваются. А ведь они во многом опирались на различные образы знания и понимание истины. Так, например, если проект Лаппо-Данилевского ориентировался на Россию как на гуманитарную цивилизацию, какой она была в XIX в. (что определяло и структуру самой науки), то полтора десятилетия спустя Бухарин уже реализует другой проект, исходящий из понимания истины как деятельности, а науки как средства преобразования общества. Привычная неокантианская атрибуция Лаппо-Данилевского может быть дополнена феноменологической интерпретацией его взглядов6. Институциональная история не только подчеркивает роль лидера в науке, но и показывает, насколько наука как социальный институт подвержена тем процессам коснения и стабилизации, которые являются следствием ложно понимаемого стремления к самосохранению и устойчивости. Все-таки наука (это хорошо видно из биографий ученых, приведенных в книге) представляет собой род творческой деятельности, для которой характерен постоянный поиск, выход за границы устоявшихся научных воззрений, а значит, ее «нормальным» состоянием как раз является динамизм, устремленность к новому. Настоящие лидеры это понимают и способны видеть перспективы своей дисциплины (и возглавляемой ими институции) на несколько поколений вперед. Можно назвать историческим везением тот факт, что историко-научные исследования в России в начале XX в. возглавили действительно крупные ученые, люди широко образованные, с многообразными культурными интересами и запросами, а не академические функционеры.
6. Серкова В. А. Философские истоки методологии истории А. С. Лаппо-Данилевского // Журнал социологии и социальной антропологии. 2019. № 5. С. 213–222.
6 Еще один аспект институциональной истории науки, на который, может быть невольно, указывает книга, – это универсалистские притязания науки и самого ученого сообщества. Если наука и техника становятся средством изменения мира и общества, то главной силой власти становится знание, добываемое наукой. Впрочем, властные притязания ученых не означают буквальную реставрацию платоновской утопии. Они лишь говорят о том, что власть должна быть компетентной, т. е. должна уметь слушать и слышать другую сторону (не только в смысле демократических процедур ответственности перед народом как источником власти), опираться на экспертное мнение ученых, а также принимать во внимание ту критику, которую готова предложить корпорация ученых. Главной властью ученых становится власть критиковать саму власть. Трагические судьбы многих ученых, о которых идет речь в книге (прежде всего в словарной ее части), являются следствием монологизма власти и стремления к монополизации знания, которым власть как раз не обладает и потому заменяет идеологией. Такой отрыв власти от знания пагубно сказывается как на самой науке и ученых, так и на государстве. Государство, не способное опираться на знание и компетентные решения, будет опираться на насилие.
7 Монография необычайно богата фактическим материалом. Я даже думаю, что новые источники, которые потенциально могут быть обнаружены в архивных хранилищах, уже принципиально не изменят ту последовательность событий, которая выстроена в книге. Другое дело интерпретация этих фактов, расширение смысловых контекстов (социального, политического, культурного, биографических, компаративных и т. д.). Здесь автор предоставляет широкие возможности последующим исследователям. Просветительская программа, из которой исходит Смагина, задает очень широкие, можно сказать, мировоззренческие рамки, соответствующие общим установкам эпохи модерна. В монографии заложен первичный слой значений, к которому могут обращаться будущие исследователи, прилагая к нему различные теоретические установки. В этом отношении, уверен, книга окажется востребованной будущими историками науки. Впрочем, это не означает, что автор уклонился от интерпретации тех фактов, которые изложены в тексте и в опубликованных документах. Напротив, в книге предложена простая до изящества схема движения истории науки от самосознания культуры к практическому пониманию знания.
8 На этом третьем моменте надо остановиться особо, поскольку, как мне представляется, главный тезис книги гласит, что история науки – это «сфера самосознания народа и средство его воспитания» (с. 16). По существу, этот тезис восходит к мысли Вернадского о науке как народном самосознании. В свою очередь, он лишь несколько инверсивно развивает романтическое восприятие истории в качестве науки народного самосознания – популярное в отечественной историографии XIX в. Так понимали историю и западники, и славянофилы. Близкие не только по смыслу, но и по форме высказывания можно найти у М. П. Погодина, С. М. Соловьева, К. Н. Бестужева-Рюмина, М. О. Кояловича и других историков. В книге этот тезис дополнен просветительской идеей возможности изменения человека посредством воспитания. В ХХ в. он привел к практикам формирования нового человека, а в перспективе – и нового социума. Здесь наука получала свое оправдание в качестве средства преобразования общества. Вероятно, можно несколько поправить исходный тезис: не история науки, а сама наука должна восприниматься как самосознание народа и культуры. История науки – это лишь ее рефлексивная форма, а главные факты истории – это широко понимаемые культурные события, включающие в себя и достижения науки. В «Философических письмах» П. Я. Чаадаев, как известно, предложил пересмотреть устоявшиеся представления об исторических деятелях и дать им новую оценку. Он полагал, что основными творцами истории являются не законодатели или полководцы, а религиозные реформаторы и пророки, учение которых определяло сознание целых народов и руководило действиями этих народов. Для Чаадаева история была историей убеждений и верований, прежде всего религиозных. Интеллектуальная история, к которой принадлежит история науки, исходит из тех же посылок, что и Чаадаев, только на место религиозных подвижников ставит ученых и деятелей культуры. Иными словами, для «истории наук и ученых» главные исторические деятели – это не военные, политики или бизнесмены, а ученые и творцы культуры. В монографии этот тезис усиливается высказываниями о том, что наука и культура являются «главным фактором национальной идентичности» (с. 16), а история науки выступает «условием культурной самоидентификации народа» (с. 16).
9 Понимание науки как основы национального самосознания означает, что меняется и сама национальная идентичность. Помимо общегражданской, этнической, религиозной и региональной идентичности решающее значение приобретает идентичность культурная, поскольку наука является частью культуры. Теперь человек ассоциирует себя с определенными наукой, культурой или искусством (их достижениями, открытиями, памятниками, именами). При этом надо признать, что новая модель идентичности, которая обозначена в исследовании, противоречит системе ложных целей и ценностей, навязываемых обществу и поощряемых государством. С точки зрения науки и искусства мир спорта, шоу-бизнеса, паразитические структуры банков и страховых компаний, многоликая сфера медиаций и другие признаваемые маркеры социального успеха представляют собой онтический шум, заглушающий и заменяющий подлинное бытие. Наука и искусство, воплощающие культ истины и красоты, возвращают человека к исконной экзистенции. Они еще сохраняют в современном обществе идеал служения, от которого, к сожалению, отказалось государство, служащее частным интересам людей, стоящих у власти. Оттого из социума вымывается идея блага, которая, например, уже полностью элиминирована из политического дискурса. Наука и искусство в современном секуляризированном обществе и дискредитировавшем себя государстве остаются последними носителями идеи служения. Хотя, надо признать, в рамках активно внедряемого академического капитализма в качестве цели науки начинает восприниматься не постижение истины, а в конечном итоге получение прибыли7.
7. См. подробнее: Душина С. А., Камнева А. В., Куприянов В. А., Шиповалова Л. В. Научное лидерство в контексте академического капитализма (российская перспектива) // Социология науки и технологий. 2019. Т. 10. № 4. С. 50–76.
10 До недавнего времени Россия почиталась как литературоцентрическая цивилизация. Еще в XIX в. писатели подхватили у религиозных подвижников роль духовных лидеров. Ныне экранная культура и «художественная образованность», как сказал бы А. С. Хомяков, заметно потеснили творцов смыслов. Наука и искусство еще удерживают культуру и общество от рассыпания, еще пытаются сделать мир понятнее и красивее, но не лучше, поскольку государство самоустранилось. Замечательно, что рецензируемая книга, пусть и намеками, поднимает эти вопросы, показывает и подтверждает фундаментальную роль науки в современном обществе. Не столько содержанием, в основном историческим, сколько самим фактом своего присутствия и авторской позицией монография демонстрирует критический потенциал, которым обладает наука.
11 Последний, четвертый, вопрос, артикулированный в большей степени в «Заключении», говорит о качествах, которыми должен обладать историк науки, о соотношении исторического и естественно-научного знания и т. п. По существу, вся книга посвящена истории профессионализации истории науки, поэтому вопрос о том, кого можно считать историком науки, для автора не является случайным. Это тоже вопрос самоидентификации8. В монографии показано, что первоначально к истории науки обращались представители самих научных дисциплин. При этом Лаппо-Данилевский и Вернадский привлекали для разработки истории того или иного научного направления ведущих специалистов в своей области знания. Актуальным остается вопрос и о подготовке историков науки: в рамках каких учебных программ и направлений он должен проходить? насколько необходимо базовое конкретно-научное образование? к какому уровню подготовки надо отнести историю науки (бакалавриат, магистратура, аспирантура)? и т. д. Историки науки, включенные в словарную часть монографии, относятся к периоду становления профессиональной истории науки, т. е. они пришли к истории науки, имея успешный опыт исследовательской работы в своих дисциплинах. Монография презентирует плодотворность такого подхода к истории науки и подтверждает тот простой факт, что науку делают конкретные люди, от способностей которых зависит успех самого дела. При этом сложившаяся система управления наукой и институциональная среда собственно к самой науке имеет опосредованное отношение и, надо признать, не всегда благотворное. Но насколько применима такая практика сейчас? Каким образом можно стимулировать историко-научные исследования среди самих ученых? Необходимость истории науки для самой науки не вызывает у Смагиной сомнений. Более того, она пишет, что «история науки как таковая является манифестацией принципа историзма знания» (с. 365), т. е. история науки – это необходимый этап развития самого научного знания. Будет ли этот этап преодолен или продолжен последующими филиациями знания? Насколько история науки востребована самой наукой? Какие научные теории актуальны для подготовки исследователей, а какие безболезненно могут быть сданы в архив? Перейдет ли история науки в разряд исследовательской экзотики, над которой чахнут архивные чудаки? Все эти вопросы имеют прямое отношение и к рецензируемой книге. Кого из современных ученых за пределами узкого мирка «коллег» или академической номенклатуры, отмеряющей юбилеи почестями, заинтересует эта книга? Отрадно, что автор смотрит на этот вопрос с оптимизмом просветительского прогрессизма и затрагивает столь существенные для профессионального самоопределения ученых темы.
8. О профессии «историк науки» см.: Илизаров С. С. Рождение, гибель и возобновление профессии «историк науки» // Вихревая динамика развития науки и техники. Россия / СССР. Первая половина XX века: коллективная монография в трех томах / Отв. ред. Ю. М. Батурин. М.: ИИЕТ РАН; Саратов: ООО «Амирит», 2018. Т. 1: Турбулентная история науки и техники. С. 11–29.
12 Столетие профессиональной истории науки в России, начальным годам которого посвящена книга, для научной дисциплины срок не большой. Однако сам факт исторического исследования истории науки свидетельствует о завершении процесса ее формирования как самостоятельной области знания. Книга Смагиной уже написана в рамках сложившегося, хотя, может быть, до конца и не эксплицированного парадигмального образа истории науки, в пределах которого решаются конкретные задачи.

Comments

No posts found

Write a review
Translate