What Scientists Want to Do and Can Do in a Situation of Socio- Economic and Politico-Ideological Crisis: Russian Science in the Years of Crisis of 1917–1922
Table of contents
Share
Metrics
What Scientists Want to Do and Can Do in a Situation of Socio- Economic and Politico-Ideological Crisis: Russian Science in the Years of Crisis of 1917–1922
Annotation
PII
S020596060016357-4-1
DOI
10.31857/S020596060016357-4
Publication type
Article
Status
Published
Authors
Alexander Rodny 
Affiliation: S. I. Vavilov Institute for the History of Science and Technology, Russian Academy of Sciences
Address: Moscow, Ul. Baltiyskaya, 14
Pages
558-564
Abstract

     

Received
29.09.2021
Date of publication
29.09.2021
Number of purchasers
1
Views
243
Readers community rating
0.0 (0 votes)
Cite Download pdf 100 RUB / 1.0 SU

To download PDF you should sign in

Full text is available to subscribers only
Subscribe right now
Only article and additional services
Whole issue and additional services
All issues and additional services for 2021
1 Публикация в 2020 г. книги Э. И. Колчинского и Е. Ф. Синельниковой о выживании и самоорганизации российской науки в кризисные годы актуализирует затронутую в ней проблематику для историко-научных исследований. Уход в том же году из жизни одного из авторов, выдающегося историка науки Эдуарда Израилевича Колчинского (1944–2020), служит поводом обратиться к его научно-биографическому наследию, не ограничиваясь данной работой. Тем более что реконструкция науки в условиях кризиса вековой давности осуществляется историками, которые сами имеют опыт существования в «кризисной науке». В первую очередь это относится к Колчинскому, не только крупному ученому, организатору науки, лидеру научной дисциплины и исследователю социально-экономических, идейно-политических, социокультурных и когнитивно-институциональных кризисов, но и активному участнику жизни междисциплинарного научного социума большого региона страны, а также, что чрезвычайно важно, рефлексирующему ученому, оставившему после себя замечательные воспоминания и размышления о жизни страны и людей, и в первую очередь ученых, встретившихся на его жизненном пути1. Эти воспоминания-рефлексии – ценный материал для изучения науки в условиях кризисов, в том числе они имплицитно отражают жизнь отечественных ученых в турбулентный период революционных и послереволюционных лет (1917–1922).
1. Колчинский Э. И. Так вспоминается, или Еще одно лжесвидетельство (главы из книги) // Политическая концептология: журнал междисциплинарных исследований. 2014. № 1. С. 250–301.
2 Хотя основной фокус работы Колчинского и Синельниковой направлен на изучение жизни и деятельности ученых Российской академии наук и научных обществ, авторам, на мой взгляд, благодаря широкой панораме рассмотрения процессов самоорганизации отечественной науки удалась реконструкция науки в целом с ее учебно-педагогической, прикладной и военно-мобилизационной инфраструктурой. Они показали, как за шесть лет в стране произошли изменения в кадровом составе, структуре деятельности, институциональных формах, самоидентификации и мотивации российского научно-педагогического сообщества. Пожалуй, как раз такое фундаментальное исследование позволило им сделать вывод, что
3 «именно в период кризиса 1917–1922 гг. была создана модель развития отечественной науки как государственной фабрики по производству знания и организована сеть научно-исследовательских институтов, обеспечивающая функцио нирование и развитие науки и образования до настоящего времени. Сформированные в то время механизмы финансирования научных учреждений и организаций, нормативно-правовая база их деятельности, а в равной степени и созданные структурные формы организации исследований были актуальны и эффективны длительное время (с. 260)».
4 Мобилизационная наука, возникшая еще в годы Первой мировой войны, была насущно необходима и новой советской власти для защиты и построения «рабоче-крестьянского государства», которое, однако, по своей природе стало формироваться как номенклатурное. Большевистская номенклатура начала решительно захватывать в свои руки государственную и частную собственность бывшей Российской империи, заставляя граждан работать на себя, широко используя популистскую коммунистическую идеологию. Ученые с их научными учреждениями и научно-педагогическими заведениями под лозунгами национализации и народного управления перешли в разряд служащих без права решающего голоса в определении научно-технической политики страны.
5 Но будет упрощением считать, что эта пришедшая к власти номенклатура, постепенно овладевавшая всеми руководящими постами государства, состояла только из большевиков-революционеров. Безусловно, нет, – она не имела такого кадрового потенциала, чтобы управлять наукой. Ей с первых же шагов понадобились рекруты среди ученых, готовых по идеологическим соображениям или вынужденных по разным причинам – от патриотического служения родине до страха за свою жизнь – поддерживать коммунистический режим. Ставя ученых на руководящие посты, большевики, среди которых были и ученые-революционеры, способствовали зарождению новой социальной группы. Ее можно охарактеризовать как класс «номенклатурных ученых», которые, в своем большинстве не разделяя коммунистические идеалы, получали командные позиции, а с ними различные привилегии и возможности распоряжаться финансовыми, материальными и трудовыми ресурсами без четкой законодательной базы, опираясь в основном на указы и постановления различных государственных органов.
6 Здесь следует хотя бы в сжатом виде уточнить концепцию «номенклатуры», наиболее четко выраженную С. Д. Хайтуном, применительно к сформировавшейся во всех странах социалистического лагеря форме управления трудовыми и материальными ресурсами, обеспечивавшей жизнедеятельность населяющих их народов2. В ее основе лежат три основополагающих принципа функционирования номенклатурного слоя: во-первых, переподчинение государственной и частной собственности номенклатуре; во-вторых, установление для нее системы привилегий; в-третьих, размытость и отсутствие законодательной нормативно-правовой базы, позволяющей номенклатуре присваивать собственность и пользоваться привилегиями в качестве накопления личного и номенклатурного капитала.
2. Хайтун С. Д. Четыре ошибки Карла Маркса и их проекция на путинскую Россию // Бюрократия и авторитаризм: панорама междисциплинарной дискуссии. Сборник трудов / Отв. ред. В. П. Макаренко. Ростов-на-Дону; Таганрог: Издательство Южного федерального университета, 2020. С. 96–115.
7 Роднило «номенклатурных ученых» с большевистской номенклатурой то, что они приняли ее правила игры, сделавшие возможным отрицание «объективной честности» и воцарение революционной целесообразности в достижении поставленных целей. Для этого потребовалось уничтожение гражданских свобод и установление бесправия и террора по отношению к лицам, неугодным номенклатуре. Апогеем беззакония стал декрет Совнаркома «Социалистическое отечество в опасности» от 18 февраля 1918 г., дающий право внесудебных расследований с последующим расстрелом «неприятельских агентов, германских шпионов, контрреволюционных агитаторов, спекулянтов, громил, хулиганов». Ф. Э. Дзержинский сразу обозначил принцип социально своего и чужого в следующем пассаже: «Если приходится выбирать между, безусловно, нашим человеком, но не особенно способным, и не совсем нашим, но очень способным, у нас в ЧК необходимо оставить первого»3. Данный принцип подбора кадров не был только достоянием ЧК, а распространялся на все сферы деятельности, включая научную и научно-педагогическую.
3. Млечин Л. «Нет имени страшнее моего» // Новая газета. 2021. № 21. С. 20.
8 Госбезопасность стала самым влиятельным ведомством в стране, беря под контроль жизнь и деятельность ученых. Одним из таких «контрольных устройств» стала выпущенная в 1920 г. инструкция Наркомата иностранных дел о заграничных паспортах, разрешавшая пересечение границы только с разрешения органов госбезопасности4. Невозможность свободного выезда за рубеж для ученых стало мощным препятствием для международных контактов и началом все усиливающегося процесса изоляции отечественной науки.
4. Там же. С. 21.
9 В условиях репрессий, в атмосфере страха, материальных и моральных лишений, ограничений свобод ученые пытались бороться за возможность заниматься творчеством и сохранить профессионализм, что хорошо показано Колчинским и Синельниковой на примерах конкретных человеческих судеб. Сильной стороной их работы является то, что они опирались на дневниковые записи профессиональных архивистов и историков, которые в тяжелейших условиях фиксировали жизнь российских ученых во всех ее проявлениях. Особенно ценными для авторов оказались дневники известного архивиста, руководителя исторического отдела Морского министерства и будущего директора Архива АН СССР Г. А. Князева, опубликованные только в 1991 г.5, а также дневники профессора Московского университета, с 1939 г. академика АН СССР Ю. В. Готье, изданные в 1988 г. в США6 (с. 18).
5. Князев Г. А. Из записной книжки русского интеллигента за время войны и революции 1915–1922 гг. // Русское прошлое: историко-документальный альманах. Кн. 2. СПб.: Свелен, 1991. С. 97−199; Кн. 4. СПб.: Logos, 1993. С. 35−149; Кн. 5. СПб.: Logos, 1994. С. 148–242.

6. Time of Troubles: The Diary of Iurii Vladimirovich Got’e: Moscow, July 8, 1917 to July 23, 1922. Princeton: Princeton University Press, 1988; Готье Ю. В. Мои заметки. М.: Терра, 1997.
10 Не используя сам термин «номенклатура», авторы, исходя из логики своего исследования, затрагивают номенклатурную проблематику, показывая не только взаимоотношения между властью и учеными, но и взаимодействия внутри научного сообщества, между различными его стратами. Эти взаимодействия хорошо прослеживаются в кейсах послереволюционного реформи рования архивного и библиотечного хозяйства. Так, «освобождение» архивов от РАН произошло довольно банально для того времени. Вместо Союза российских архивных деятелей во главе с академиком А. С. Лаппо-Данилевским 29 марта 1918 г. был создан государственный орган – Совет по управлению архивами, председателем которого стал член РСДРП(б) с 1917 г. Д. Б. Рязанов, а его заместителем – сторонник конституционной монархии, член-корреспондент РАН С. Ф. Платонов (с. 158). Следует отметить, что большевики из всего научно-образовательного комплекса страны оставили возможность самоуправления лишь РАН и некоторым научным обществам, которые были готовы сотрудничать с новой властью и решать задачи прикладного характера, которые они сами намечали, но не имели возможности решить до революции. Так, РАН, получив такую привилегию, провело реорганизацию системы управления Библиотекой Академии наук. В результате было решено, что библиотеку и оба ее отделения должны возглавлять академики-директора, а общее управление оставить за Постоянной библиотечной комиссией, в которой восемь человек были академиками и только три библиотекарями. Авторы исследования резюмируют такие действия РАН следующим образом: «В реальности это была демократия не для профессионалов, а для академиков, т. е. своего рода академическая олигархия» (с. 44).
11 Идеологический прессинг номенклатуры проявлялся не только на личном уровне, репрессируя и лишая возможности заниматься наукой отдельных ученых, но и на институциональном. Идеология использовалась как средство подчинения своему влиянию институтов науки. Это можно видеть по негативному отношению к различным научным обществам и проектам создания учреждений гуманитарного профиля. Например, идея Лаппо-Данилевского об Институте социальных наук, поддержанная Общим собранием РАН 18 (5) июня 1918 г., не получила одобрения в Совнаркоме, а вместо института в апреле 1919 г. большевики создали собственную Социалистическую академию общественных наук с идейно близкими им «товарищами»учеными (с. 152).
12 По-другому складывались судьбы институций научно-технического профиля. Тому пример Комиссии по изучению естественных производительных сил России, где ученые могли разрабатывать «стратегию институционализации естествознания и координировать прикладные исследования в масштабах всей страны» (с. 148). Они достаточно успешно социализировались, а некоторые из них могли заниматься исследовательской работой не только прикладного, но фундаментального характера. Авторы исследуют процесс социализации ученых не только на примере данной комиссии, но и таких институций, как РАН, Наркомпрос и другие наркоматы, научные и образовательные учреждения и организации. Они также рассматривают адаптацию ученых в рамках Научно-технического отдела ВСНХ РСФСР (НТО), различных министерств и управленческих структур за пределами республики (на «белых» территориях) (с. 258).
13 НТО, созданный декретом СНК от 16 августа 1918 г., стал наиболее влиятельной структурой управления, определявшей и координировавшей научно-техническую политику страны. При организации НТО и его Научной комиссии ученые, прежде всего из РАН, пытались противостоять стремлению большевистской номенклатуры централизовать управление наукой и ущемить свободу творчества (с. 155). Они пытались получить более точное представление о правах и обязанностях функционирования президиума ВСНХ, НТО, Научной комиссии НТО, Наркомпроса, Научного отдела Наркомпроса путем введения своих представителей в эти структуры, с тем чтобы получить картину управления научно-технической политикой страны (с. 157). Но это была довольно трудная задача, так как номенклатура различных ведомств ВСНХ, Наркомпроса и других наркоматов преследовала свои собственные интересы и ученые, за исключением представителей номенклатуры, были лишены возможности самостоятельного выбора масштабных проектов, требовавших значительных материальных и людских ресурсов.
14 Для сохранения жизни, свободы и профессии научно-педагогический корпус вынужден был частично диффундировать из центра – Петрограда и Москвы – на периферию, в города юга и востока, что значительно изменило привычный научно-образовательный ландшафт бывшей Российской империи. Возникли новые формы сотрудничества ученых, в том числе с властями на враждебных большевикам территориях, включая Украину, Сибирь и Дальний Восток. Сопротивление режиму со стороны ученых и борьба за свободу профессиональной деятельности шли рука об руку. Показательно, что сразу после октябрьского переворота профессора и преподаватели оказывали по крайней мере моральное противодействие решениям властей. Так, 9 декабря 1917 г. совет Петроградского университета высказался против ареста бывшего товарища министра просвещения Временного правительства графини Г. В. Паниной, которая отказалась передать большевикам денежные средства своего министерства (с. 98).
15 В дальнейшем такое вызывающее поведение ученых стало невозможным, ликвидация правовых и академических свобод набирала обороты. Идейное противостояние ученых и номенклатуры отражает фрагмент книги, связанный с выражениями конкурентных позиций по поводу функций науки в социуме, зафиксированных в статьях чиновника Наркомпроса Л. Г. Шапиро и академика А. Е. Ферсмана. Шапиро в 1918 г. сформулировал требования советской власти, предъявляемых к ученым: «…близость к проблемам производства, коллективистские формы исследований, государственная централизация научных работ и их регуляция…» По мнению авторов, эта статья вряд ли могла остаться незамеченной научным сообществом. Однако отклик на нее появился только через три года в публикации Ферсмана, где требования со стороны государства принимались с «большими оговорками». Ученый не соглашался с тезисом, что «коллективное творчество может заменить талантливого индивидуума», и также настаивал на том, что «научное сообщество должно само определять поле своей деятельности» (с. 128).
16 Ученые не оставляли возможности убедить большевиков в необходимости использовать их для выживания государства в условиях изоляционизма и хозяйственной разрухи. Эти усилия падали на благодатную почву марксистской веры большевиков в силу научных преобразований общества. А это, в свою очередь, привело к тому, что со второй половины 1919 г. власти стали оказывать экстренную помощь ученым, улучшая условия их быта и деятельности, способствуя созданию новых исследовательских институтов, научно-технических бюро, лабораторий, музеев, отделов и научных обществ (с. 258).
17 При всем этом номенклатурный контроль над деятельностью организаций и отдельных ученых усиливался, что вело к бюрократизации, жесткому администрированию и ограничению свободы творчества. Несколько либеральнее стала политика властей по отношению к ученым после окончания Гражданской войны и НЭПа. Особенно это касалось научных обществ, получивших возможности для самоорганизации и финансовую поддержку для своей работы. Авторами отмечен интересный факт: с 1918 по 1922 г. количество обществ сократилось, а количество членов во многих из них, наоборот, увеличилось (с. 254), что они связывают с возросшей кооперацией ученых не только для решения профессиональных задач, но и в связи с необходимостью выживания в условиях кризиса (с. 254). Но период НЭПа был довольно коротким, и уже с 1922 г. в стране началась законодательная компания перерегистрации научных обществ, ознаменовавшая собой их частичную ликвидацию и общую советизацию.
18 Еще более нетерпимо номенклатурная власть относилась к существованию независимых ассоциаций ученых и работников вузов, занимавшихся профессиональной и социальной защитой своих членов, что показано в кей се, связанном с историей возникновения и ликвидации в Петрограде Союза ученых учреждений и высших учебных заведений в 1917–1921 гг. Та же учесть постигла и профессиональный союз профессоров и преподавателей высших учебных заведений Москвы, просуществовавший с 1918 по 1922 г. Следует отдать должное белорусскому историку Г. А. Петаченко, который в своей статье от 2016 г. уловил эту тенденцию свертывания деятельности профессиональных ассоциаций научных и педагогических кадров страны на протяжении 1920-х гг.7
7. Петаченко Г. А. Профессиональные объединения научных работников в Советской России (1918–1928 гг.) // Вышэйшая школа: навукова-метадычны і публіцыстычны часопіс. № 4. 2016. С. 36–39.
19 Колчинский и Синельникова по результатам своего исследования пришли к важному выводу о том, что «чем сильнее кризис, тем больше разрушаются социальные связи, лишая науку внутреннего импульса к развитию и самоорганизации, усиливая ее зависимость от государства и региональной администрации» (с. 258). Именно существование большевистской, потом советской, а сейчас и российской номенклатуры с ее привилегиями, собственностью и «понятийностью» правовой сферы является тормозом процесса самоорганизации отечественных ученых и делает нашу науку перманентно мобилизационной, пытающейся догнать страны, которые определяют лицо мирового научного сообщества.
20 Заканчивая этот обзор, мне хочется привести две цитаты из воспоминаний Колчинского, опубликованных в 2014 г. Первая из них относится к его восприятию нового общественно-экономического строя, который пришел после распада СССР:
21 «Рухнула многовековая мечта человечества построить общество социальной справедливости, без частной собственности и классовой разобщенности, и вместо тоталитарного государственно-бюрократического социализма возникло странное общество – без моральных и этических ценностей и без элементарного уважения к профессионализму8.
8. Так вспоминается… С. 259.
22 Вторая касается уже его профессионального взгляда на историю науки:
23 Мой опыт историка науки подсказывает плачевный финал, так как произошло самое непоправимое. Как в незабвенном 1948 г., власть решила, что может напрямую управлять наукой и судить, какая наука ему нужна, а какая нет. А уж здесь необозримое поле действия всяким откровенным проходимцам и шарлатанам типа Петрика. Вскоре во главе академических организаций встанут чиновники, главная задача, которых выполнять приказы вышестоящего начальника. А наука без свободы существовать не может. Свободу же могут дать только множественные источники финансирования и свободная конкуренция. А вот их-то в стране и нет»9.
9. Там же. С. 300.
24 Если бы сегодня Эдуард Израилевич был с нами, интересно было бы его спросить: «После того как вы провели историко-научное исследование о периоде жесточайшего кризиса в отечественной науке и по прошествии семи лет после публикации воспоминаний и размышлений о жизни в условиях кризиса, изменилось ли что-то в вашем понимании – куда идет отечественная наука сегодня?» Вероятно, ответ могли бы попытаться реконструировать его соавторы, сотрудники, ученики и читатели. Последние, безусловно, будут задавать и свои собственные вопросы, потому что фундаментальная работа Колчинского и Синельниковой – это не только ответы на уже поставленные вопросы, но и мощный стимул для дальнейших историко-научных и науковедческих исследований.

Comments

No posts found

Write a review
Translate